Назад К предыдущей части

Петреченко Г.

РЮРИК


СОПРОТИВЛЕНИЕ ДУШИ

Да, не смог Рюрик убедить Олафа остаться при нем, и лишился великий князь светлой радости — общения с дочерью. Только расцвел, распустился при нем этот редкостный цветок, только начал набирать соки, и вот на тебе! Нет ее! Увез Олаф в Ладогу! И хоть редкими были вечера тихих бесед с дочерью, но сейчас и их не стало. Ингварь еще маленький — на ножках не стоит, какие уж с ним беседы! Эфанда? Она слишком болезненно воспринимает его кашель, а сейчас больше времени проводит в детской клети, возле маленького сына. Видно, наконец-то получила она от жизни то, чего ей так не хватало. Рюрик не ревновал жену к сыну, тем более что любовь их друг к другу не остыла, а, наоборот, стала еще прочнее. С Руциной великий князь по понятным причинам совсем не общался. Он давно смирился с ее привязанностью к Дагару, но все сложилось не так, как он думал.

Сама она не просится к меченосцу правой руки, и Дагар почему-то тоже не требует, чтобы Руцина жила с ним в одном доме, а выгнать первую жену из дома только потому, что она стала наложницей первого меченосца, нельзя. Это позор для ее повелителя. Так и живет Руцина у Рюрика в доме, исповедует нового бога Христа и никому не мешает своими новыми привычками. Оставался один Бэрин — его верный верховный жрец. Но и он был но горло занят — обучал параситов своему духовному ремеслу и отправлял их в помощь то одному, то другому варяжскому полководцу, а потому и для бесед с Рюриком времени имел мало.

Но вот сегодня то ли потому, что великий князь снова увидел свою первую жену усердно молящейся новому богу; то ли потому, что давненько не склонял голову перед семиветвистым подсвечником и не впитывал молчаливую мудрость его; то ли потому, что считал невозможным постичь семь ступеней познания Божественного откровения; то ли потому, что рано или поздно, но он должен же был заинтересоваться этим самым Христом, но именно сегодня Рюрик вдруг захотел увидеть верховного жреца и поговорить с ним по душам. Он кликнул своего любимого Руги, приказал ему отыскать Бэрина и привести к себе в гридню.

Руги тотчас же отправился выполнять поручение своего рикса, а Рюрик попытался вспомнить все, что знал сам об этом непонятном ему боге. "Во-первых, почему бог один, но пребывает всегда в трех лицах?" — нетерпеливо рассуждал князь. Рюрик всегда злился, когда чего-нибудь не понимал, а сейчас болезнь обострила этот недостаток, и он сознавал, что познание истины и добра будет даваться ему с большим трудом.

— Бог Сын, Бог Отец и Бог Дух Святой! — добросовестно и пока спокойно перечислял Рюрик все три ступени одновременного бытия одного существа, но, как только он начинал анализировать каждую из этих ступеней отдельно, а затем связывать их в логическую нить,— все рушилось, нить обрывалась, и он начинал злиться.

— Ну ладно, — недовольный собой, пробормотал Рюрик, — здесь я чего-то не понимаю, но ведь Руцина не могла поверить в этого бога, не пеняв тайны соединения всех этих трех ступеней? Что же или кто за всем этим скрывается? — начиная раздражаться, пробормотал он, пожимая плечами, и снова повторил: — Бог Отец, Бог Сын и Бог Дух Святой?.. — Князь откинулся на спинку тяжелого деревянного стула, на которую была наброшена меховая накидка, и посмотрел на деревянный закопченный факелом потолок.

В это время скрипнула тяжелая дверь гридни, и на ее пороге появился старый Бэрин в будничной обрядовой одежде. Уставший, но довольный тем, что в нем нуждается сам великий князь, он оживленно воскликнул, глядя на Рюрика:

— Явился па первый же твой зов, великий князь! Рюрик обрадовался Бэрину и шутливо поприветствовал его.

— Да возгорится ярче огонь моего факела в честь достославного гостя моей гридни, верховного жреца племени рарогов! — улыбаясь, воскликнул князь. Он не встал со своего места, но широко развел руки в стороны.—Садись вот сюда, Бэрин, к огню поближе, — уже без шутовства предложил князь, взял со стола кувшин с ягодной настойкой и протянул ее, угощая, жрецу.

Бэрин не отказался. Медленно прошел он к указанному месту, жадно выпил ягодную настойку и, вздохнув, сел на высокий стул, покрытый медвежьей шкурой.

— Зачем звал, великий князь? — тихо спросил друид солнца, глядя Рюрику в глаза и чуя, что в душе князя происходит что-то необычное... "Что с ним?.. Ведь не одной же хворью своей живет великий князь! — размышлял верховный жрец, настороженно рассматривая Рюрика: его беспокойные руки, расслабленную, но беспокойную позу и чуть вскинутую голову. — Так князь сидит, когда чего-то не понимает и злится, — понял Бэрин, — но чего?.. Будет ли князь со мной откровенен или все задачи придется разрешать мне самому?" — с любопытством подумал жрец и снова посмотрел князю в глаза.

Рюрик понял, что стыдно прятать от жреца беспокойство, которое его давно гложет, и, не оттягивая своего признания, тихо проговорил:

— Я сегодня опять видел, как самозабвенно и искренне молилась Руцина своему новому богу.

Бэрин встрепенулся: "Ах, вот ты о чем!" — но не прервал князя, а дал ему высказаться. Он кивнул Рюрику, и тот грустно продолжил:

— В который раз я вижу в ней эту отрешенность от себя и от всего земного во время молитвы! А ведь я знаю Руцину двадцать лет! И она всегда была сама жизнь, страсть, пламень сердца, — растерянно говорил .князь, с болыо глядя на жреца. — А сейчас в ней помимо любви к Дагару еще и любовь к Христу! — удивленно воскликнул Рюрик и горько сознался: — Я не понимаю этого!

Бэрин вздохнул. Он понял все, но... как сказать это все ему, безнадежно хворому князю? Жрец посмотрел на Рюрика исподлобья и мрачно проговорил:

— Ты... сам не веришь уже так сильно в Святовита, как прежде, потому и не понимаешь веры Руцины в Христа.

Рюрик вскочил. Сбросил меховое покрывало с ног и хрипло закричал:

— Ты... сошел с ума! Да как тебе пришла в голову такая ядовитая дума! Это Святовит мне дал Эфанду, сына! Мои победы над германцами и норманнами все до единой благословил Святовит! — Он резко взмахивал рукой, как бы отмеряя тот или иной дар Святовита.

Бэрин молчал. Он упорно смотрел в глаза князя и ждал, когда тот скажет все. И... Рюрик понял, какого откровения ждет от него жрец. Он покраснел, отошел от Бэрина и, глядя на пламя в печи, угрюмо проговорил:

— Ну и что же, что я теперь так хвор? Святовит, видимо, за что-то отвернулся от меня... Не внемлет просьбам моим, — мрачно пробормотал он, не поворачиваясь к жрецу.

Бэрину стало жаль Рюрика. Он с глубокой нежностью и болью смотрел на его спину. Сколько времени проводил он в молитвах, прося у Святовита здоровья для этого ратного князя! Но не помогло ни волхвованье, ни заговоры, не помогли все тайные знания, накопленные целыми поколениями друидов солнца. И он — главный жрец племени рарогов-русичен — сам усомнился во всесилии своего небесного покровителя. Он усомнился в Святовите! Но это он может поведать только себе и то — молча. А-как быть с князем, выращенным на вере в Святовита? И как можно самому жрецу сознаться при князе в крахе своей веры?! Какой же он тогда друид солнца?! Бэрин смотрел на сгорбленную спину князя и с ужасом думал, что на сей раз не найдет в себе сил для поддержания духа Рюрика, да и не только Рюрика: кто бы помог поддержать в нем самом этот дух! Ушли куда-то те слова, которые раньше пробуждали и людях его племени силу, ратный дух. Исчезло куда-то то умение, которое приводило в трепет всю его душу, когда он творил молитву для воинов. Вот теперь сын конунга Белы так нуждается хоть в каком-нибудь его мудром слове, а слов нет... нет!

Бэрин вдруг со страхом подумал, что назвал Рюрика именем отца, взрастившего князя, а ведь он знал, что истинный отец Рюрика — Гостомысл.

"Так вот в чем дело, — догадался жрец и слегка обрадовался: он понял причину ослабления их духа. — Так вот почему они так слабы здесь, в земле ильменских словен! Они здесь чужаки... Да, нельзя было покидать горящую под ногами землю, — хмуро думал Бэрин, — надо было превратиться в пепел вместе со своими жилищами либо всем погибнуть от руки германцев, но на своей земле!"

Жрец низко склонил голову и вспомнил, что именно он, сам посоветовал Рюрику объединить родственные племена, и долгожданное слияние вроде бы уже началось (ведь никто сейчас уже не молвит против них, варягов, ничего дурного), но где же взять то, что так нужно всем,— сильный дух рарогов-русичей? Ведь и хворь Рюрика появилась тогда, когда пропала сила его духа! "Сила духа, сила духа, сила духа, — бормотал про себя жрец, терзаясь думой: что же сделать, чтоб у его князя появилась эта волшебная, чудодейственная сила? — А может, действительно надо поверить в нового бога? Ведь пишут же историки об Акиле правду!"

Молчание затянулось, и вдруг жрец, почти не веря своим ушам, услышал от Рюрика просьбу, высказанную им робко, как-то виновато:

— Поведай мне что-нибудь... об этом... Христе! — Бэрин увидел, что князь слегка выпрямил спину, но поза его оставалась все еще настороженной. Жрец и не огорчился, и не обрадовался. Он знал, что Рюрик сам много знает о Христе, о иудейском любомудрии, но когда-то был отчаянно непримирим как с тем, так и с другим. Так что же его заинтересовало в них сейчас?..

— А... чего ты, Рюрик, не понимаешь в Христе и его учении? — тихо и смиренно спросил жрец.

Рюрик отошел от печки и медленно повернулся к друиду солнца. Сколько тепла и сочувствия услышал он в этом вопросе!

— Его единовременное сосуществование: Бог Отец, Бог Сын, Бог Дух Святой! — тихо ответил Рюрик, с благодарностью глядя на жреца.

— Да, это — самое тяжелое, что требует от своих верующих христианство! Понять это, наверное, никому не дано, — хмуро, но искренне сказал Бэрин. Рюрик недоуменно пожал плечами, и верховный жрец, как бы отвечая на его движение, пояснил: — Христианские миссионеры предлагают своим ученикам это обстоятельство принять на веру — и все! Понимаешь ты или не понимаешь, но надо поверить сразу в то, что Бог — и Отец, и Сын, и Дух Святой! — спокойно и почти с проникновением в веру этого сверхъестественного чуда проговорил жрец, испытующе глядя в глаза Рюрику.

Князь еще раз пожал плечами, покачал в сомнении головой и, не пряча своего смятения, откровенно сознался:

— Но... когда я чего-то не понимаю, я не принимаю и... не верю.

Он не чеканил слова, а говорил растерянно и тихо. Нерешительность — вот та тайная его немочь, та петля, которая душила в Рюрике и силу духа, и силу разума, и силу любви, без чего немыслима дальнейшая жизнь. Нерешительность мешала оставить привычных богов, которые столько лет помогали ему побеждать врага, а сейчас почему-то не внемлют князю рарогов-русичей. Нерешительность не позволяла ему понять древний завет друидов: "Не держи возле себя тех богов, которые однажды помогли тебе! Дай им свободу и сам иди дальше!.. Дальше? Что значит "идти дальше"? Может, вообще попробовать жить без силы богов?.. Бэрин как-то это уже отведал... Говорит, погряз в убожестве и нищете... Значит, надо идти дальше... к вере в Христа? Вся Европа и Византия уже не первое столетие исповедуют эту веру... Веру в Бога любви к людям... — Рюрик даже мысленно и то произнес эти слова особо многозначительно, по частям, но затем сомнительно покачал головой. — Какая уж тут любовь к людям, когда мы лето не можем прожить без войны с соседними племенами! — Рюрик горько усмехнулся, но через мгновение сознался самому себе, что христианские государства все-таки не воюют друг с другом... Неужели так сильна эта мудрость любви к людям, что ею могут всерьез руководствоваться христианские государства? Рюрик смотрел на своего верховного жреца и не решался заговорить с ним о самом главном.

Бэрин любил князя всей душой и, казалось, видел ею хорошо, но даже он не предполагал, сколь разрушительной окажется для духа и для тела князя его внутренняя борьба с самим собой. Уже давно, но так медленно рушится у князя вера в Святовита, а к Христу не пускают невозможность понять слабым человеческим разумом новые откровения и сопротивление души, не желающей, не могущей допустить мысль об отречении-предательстве с детства усвоенных канонов. "Разве в такой момент может выздороветь тело?" — со страшной, безысходной тоской и болью в сердце подумал Бэрин и едва сдержался от слез, глядя на опустошенного и поникшего Рюрика.

— Третий день у Гостомысла живут христианские миссионеры, — грустно заметил жрец, подавив в себе прилив жалости к князю, и сердечно предложил: — Может, позвать?.. Они давно рвутся к тебе.

Рюрик внимательно посмотрел на жреца, тяжело вздохнул, затем отрицательно покачал головой и хмуро сказал:

— Ты... позволяешь испытать мне душу в христианстве — это хорошо. Но... я не представляю себе, как я поведаю об этом своей дружине! — горько воскликнул Рюрик. — А твой белогривый конь?! — возмутился он. — Да разве я могу... после стольких его предсказаний о моих победах отречься от него?! Да еще и повести в этой измене за собой дружину?! — Он положил руку на сердце и посмотрел жрецу в глаза: — Бэрин! Величайший и мудрейший из жрецов! Да разве Святовит простит мне это?! — Рюрик не столько спрашивал, сколько убеждал самого себя в необходимости верить только в Святовита и его празднества, так любимые и его народом, и ильменскими словенами тоже.

Бэрин понял князя, но сам, к огромному своему сожалению, не ведал, как дальше жить, какие творить молитвы, чтобы спасти великого князя от душевной и телесной хвори. Да и поможет ли ему хоть что-нибудь? Вдвоем с Ведуном они, казалось, перепробовали все, что знали, но... ничего не помогло. Оставалась одна надежда — на христианских миссионеров. Бедой грозила эта надежда им, язычникам, но Бэрин с Ведуном втайне от Рюрика решили все же испытать и ее. А для этого нужно было, чтобы сам Рюрик поверил в Христа. И Бэрин дал согласие миссионерам, что он не только не будет противником им в этом деле, но, наоборот, поможет Рюрику сблизиться с миссионерами. А что же теперь?..

— А... не пора ли оставить тех богов, которые однажды помогли нам? — тихо спросил Бэрин и глянул Рюрику прямо в глаза.

— Нам с тобой, может быть, и пора, — ответил Рюрик, не отводя взора от пытливых глаз жреца. Он упрямо сохранял ограждающий его от дурного влияния жест — вытянув руки вперед, предупредительно поднял ладони, как бы отталкиваясь от чего-то неведомого, — но дружинники мои еще крепко верят в Перуна, Радогоста, Сварога и Святовита, а я без дружины — ничто.

Бэрин вздохнул, хотел что-то сказать князю, но тот опередил жреца:

— Скажи, Бэрин, чего нам не хватает в пашен вере? Без чего мы здесь вдруг нее ослабли духом? — спросил князь так, словно астрагалом вцепился в сердце жреца.

Но Бэрин не дрогнул.

— Без любви к людям, — словно отвечая на все тайные вопросы князя, горячо и уверенно проговорил жрец. Рюрик вздрогнул.

— Даже деревья пускают хилую листву, цветы не цветут на земле, солнце перестает светить со всем пылом и жаром, когда люди только и думают о войне друг с другом и не любят так друг друга, как надо любить, — убежденно пояснил жрец и не боялся смотреть князю в лицо.

— Но... я и мои гридени... мы никогда не отказывались от любви, — растерянно возразил Рюрик и почувствовал, что не все понял из речи жреца.

— От вашей любви слишком мало тепла и света той земле, на которой вы дозором поставлены. Пойми, Рюрик, сила духа и сила разума людям даны богами для того, чтобы они этими двумя силами охраняли третью силу — силу любви!

— Да, я понимаю, поэтому мы и чтим нашего Радогоста, а словене — Леля... — хмуро сопротивлялся Рюрик, но чувство, что слова его скользят по поверхности истины, а никак не найдут основной ствол ее, не покидало его.

- Возлюби и врага своего, как самого себя, — горько пояснил жрец, зная, какую бурю чувств у Рюрика вызовет это откровение Христа.

— Полюбить и Аскольда? За разбой?! За неминуемую погибель дружины?! — закричал Рюрик, задыхаясь от прилива надрывного кашля. — Ты слишком мною от меня хочешь, Бэрин... — прохрипел он и беспомощно закрыл лицо руками.

— Что же... мне передать миссионерам? — после того, как князь немного успокоился, спросил верховный жрец, виновато глядя на страдающего душой и телом Рюрика.

Рюрик встрепенулся, вдумался в смысл вопроса, понял все, что стоит за ним, широко раскрытыми глазами оглядел сгорбившегося от его, княжеского, горя верховного жреца и удивленно прошептал:

— Ты... непостижим, Бэрин!

— Я пошел на все ради твоего спасения, — тихо, горячо проговорил жрец, глядя в удивленные глаза Рюрика, и убежденно добавил: — Я думаю, ежели ты стал задумываться о Христе, то не надо таиться ни от себя, ни от меня, а надо пересилить свое непонимание и сразу поверить в его сущность и принять его заповеди!

Рюрик болезненно замотал головой, зажмурив глаза.

— Но я же сказал тебе, — горько прервал он жреца. — Это выше моих сил! Если я не понимаю, то я и не принимаю! Я не могу! Понимаешь ли ты это, Бэрин?! Что толку в том, что я начну вбивать веру себе в голову, пусть даже во имя собственного спасения, а душа будет роптать и не подпускать к сердцу эту веру! — горячо возразил он и страдальчески взглянул на жреца. "Ну, что я .могу поделать с моей головой?" — говорил его взгляд, и Бэрин почувствовал, что он бессилен: что-то такое происходит с их князем, что не подвластно ни ему самому, ни верховному жрецу, ни старому, мудрому Ведуну. "Что же это? Что?" — спрашивал себя жрец и не находил ответа.

— Отдохни, князь, — тихо, с горестным вздохом посоветовал он Рюрику и медленно встал. — Я, верховный жрец племени, должен прежде всего исцелять твою душу, — величественно проговорил Бэрин, подойдя к князю и положив обе руки ему на плечи. — А ты, вместо податливости души, преподносишь мне одно ее глухое и яростное сопротивление. — Он изрек это тем своим неподражаемым голосом, которым обычно говорил молитвы перед множеством народа. Рюрик удивленно смотрел на торжественно говорившего Бэрина и вдруг понял, что для жреца эта речь — как для тонувшего соломинка. Он потрясенно вглядывался в знакомые и такие дорогие черты лица своего друида солнца: в его серые глаза, жадно внушающие князю необходимость веры, истинной веры в Христа; в его постаревшие, но властно двигающиеся губы, одрябший, но полоном его подбородок. Рюрик осторожно положил свои руки поверх рук жреца и чуть-чуть сдавил их.

— Я глубоко тронут, Бэрин, — со слезами на глазах, печально проговорил он и медленно снял руки жреца со своих плеч. — Но я... все равно... не могу помочь тебе... в моем исцелении, — хрипло, с надрывом сознался князь и жестко добавил: — Не надо нам больше мучить друг друга. Прости за ненужный зов. Уходи!

Бэрин кивнул ему согласно головой: он не обиделся на горькое откровение князя, низко склонил перед ним голову и тихо на прощание сказал:

— Смири свою душу, князь.

Рюрик бессильно опустил руки и обозлено вдруг ответил, глядя па седовласую голову жреца:

— Если бы это было в моих силах! Не терзай меня, Бэрин: уходи! — И он отвернулся от жреца.

"Не тяни никого насильно вперед... У каждого споя дорога..." — вспомнил Бэрин давний завет своего отца и тяжелой походкой медленно пошел из гридни князя.

* * *

В следующие два дня ни князь, ни верховный жрец никому не показывались на глаза. Каждый из них думал о своем горе, и каждый из них мечтал справиться со своей бедой в одиночку. Рюрик не подпускал к себе даже Эфанду с сыном. Только Руги, хромоногий Гуги со слезами на глазах заходил к князю, уныло смотрел на его согнутую спину, ставил на большой стол еду в горшочках и молча уходил, огорченно покачивая лысой головой. На третий день Рюрик встал со стула, на котором просидел две ночи с широко раскрытыми глазами, уставившись в жерло остывшей маленькой печки. Медленно обмылся водой, заботливо принесенной Руги, и решительно направился к священному котелку, что неизменно стоял в южном углу гридни на своей серебряной треноге. Князь осторожно снял с него льняной убрус, с новым чувством трепетной любви оглядел маленький, покоящийся в своем уютном древнем гнездышке котелок, нежно погладил его, затем выпрямился и застыл в торжественно-традиционной позе, обратившись с молитвой к Святовиту...

Бэрин в тревоге метался по своей клети. Всю вину за застаревшую хворь князя он полностью взял на себя и не мог простить себе, что уверовал в то, будто волхвы не станут принимать все доступные им меры, чтобы извести его князя. "Опередили жреца! Верховного жреца рарогов! Эх ты, жрец! Да тебе имя — черный ворон! Предрекать гибель — это ты можешь! А вот помочь избавиться князю от хвори — на это у тебя не хватило ни сил, ни умения! Да какой же ты после этого целитель душ своего народа?!" — снова и снова беспощадно ругал себя Бэрин и вдруг решился на самое отчаянное...

— Немедленно в лес, — забормотал он, — взять факел — ив лес! Самосожжение такой рухляди, как я, никого не удивит, — все громче и громче рассуждал сам с собой жрец, торопливо собирая свои вещи в узелок. — Ничто не должно напоминать здесь обо мне: ни этот ритуальный ковер, — бормотал он, сдирая со стены льняной ковер с изображением солнца в центре, — ни эти молитвы, — хватал он со стола берестяные свитки...

В это время распахнулась дверь его клети, и на пороге появился озабоченный Гостомысл с двумя христианскими миссионерами. Изумление и растерянность были на лицах вошедших. Первым пришел в себя Гостомысл.

— Куда это ты собрался? — спросил он, властно проходя вперед и строго глядя на осунувшееся лицо верховного жреца, прямо в его воспаленные глаза.

— В лес, — зло ответил Бэрин, справившись с минутным замешательством, вызванным появлением непрошеных гостей. — Вот ты-то и поможешь мне превратиться в пепел и отправиться на небеса в мое сгоревшее жилище, — со злой решимостью, напористо проговорил Бэрин, ожесточенно завязывая узел. — А ты, — обращаясь к первому миссионеру, озадаченно наблюдавшему за его действиями, сказал Бэрин, — будешь следить за тем, чтобы все мое духовное наследие сгорело вместе со мной!

— Мы не требуем от тебя такой жертвы, — тихо сказал христианин, не принимая из рук Бэрина его узла, — Давайте сядем и обсудим все спокойно, — миролюбиво и доброжелательно проговорил он, наблюдая за жрецом, который на его слова возбужденно и недоверчиво рассмеялся.

— О-о! — хитро протянул Бэрин, искоса глядя на миссионера. — Так ласково говорить и я умею! Только что в этом толку! — зло воскликнул он и так же зло добавил: — Ежели есть головы, слушающие не столько голос, сколько суть, содержащуюся в словах! Я привел ему и свои и ваши доводы, — прохрипел он, бросив узел со скарбом в угол клети, — но он уперся в одно: ему нужно по-ня-ти-е! — тяжело и горько произнес Бэрин это слово, как неизмеримое, невыносимое бремя, и вдруг заплакал.

Все опустили глаза — перед ними стоял просто старый, растерявшийся, разуверившийся в чем-то очень важном для него человек, а не могущественный друид солнца.

— Понятие... чего? — вкрадчиво спросил первый миссионер, понимая горе жреца варягов, но не желая щадить его: слишком многое стояло за толкованием этого слова.

Бэрин посмотрел на него как на безумного, смахнул с лица слезы ладонью и горько вздохнул. Он понял, что и миссионеры и Гостомысл считают, что у него не все в порядке с головой. Он перевел дух и тихо проговорил, глядя на присутствующих мокрыми от слез глазами:

— Князь не понимает, почему наш Бог единовременно и Бог Отец, и Бог Сын, и Бог Дух Святой.

Миссионеры переглянулись меж собой, и первый из них, немного помолчав, искренне ответил:

— Мы в это поверили, не вдаваясь в понятие, и счастливы, как видишь.

— Я говорил ему об этом, — хмуро отмахнулся Бэрин, — но он не может верить в бога, сущность бытия которого не понимает! — Жрец снова страдальческим взглядом оглядел всех и с болью воскликнул: — Душа его ропщет, разум не понимает, и он бессилен что-либо сделать! Он такой, что должен вначале все понять, лишь потом — поверить! — горячо прошептал обессиленный взрывом своего горя Бэрин и в отчаянье закачал головой.

Наступила минута молчания.

Гостомысл тяжело дышал, соображая, чем еще можно помочь Рюрику, и нерешительно проговорил;

— Можа... гривны преподнести князю...

Бэрин во все глаза уставился на посадника и с ужасом прошептала

— И это его... отец!

Миссионеры с любопытством посмотрели на Гостомысла, но ни о чем не спросили: они давно все ведали, но ни разу не были свидетелями столь откровенного разговора. Задумчиво смотрели они на убитого горем верховного жреца и думали, что же еще можно сделать, чтобы убедить Рюрика в необходимости принятия их веры. Ведь он теперь великий князь! И от него зависит очень многое!

— Все великие князья и короли Европы уже столетия исповедают пашу веру, — внушительно заговорил первый миссионер, глядя на Бэрина, — и я не помню, чтобы кто-то из них ставил перед собой такую задачу, как твой князь. Бог есть Бог! — воскликнул миссионер и убежденно добавил: — Он вездесущ и всеявен! Как можно сомневаться в этом! Бог есть во мне, в тебе, Бэрин, и в тебе, Гостомысл! И в Исидоре! — величественно сказал христианин и указал на второго миссионера, молодого красивого черноглазого еврея.

— Не надо меня убеждать в этом! — горько попросил Бэрин, умоляюще глядя на первого миссионера. — Ты думаешь, мне легко после его отказа? А каково услышать мне от своего князя: "Уходи!"? Да ты ведаешь ли, что это значит? — вскрикнул он. — Да после этого мне только в лес надо уходить! — в отчаянье прокричал верховный жрец и закрыл лицо руками.

Гостомысл вспыхнул, резко шагнул вперед и бросился к жрецу.

— Опомнись, Бэрин! Что ты глаголешь! — растерянно сказал он и уверенно добавил: — Я знаю своего сына не первый год, уверен, что он никогда и ни за что не посмел бы выгнать тебя из своего дома! — Новгородский посадник гладил друида солнца по голове, стараясь отнять руки жреца от его лика, и ласково говорил: — Я всегда был спокоен за Рюрика только потому, что знал,— рядом с ним такая добрая душа, как ты! Он просто не захотел продолжать с тобой рядиться из-за Христа и не совсем же тебя изгнал! — уговаривал Гостомысл удрученного жреца, и тот потихоньку стал выпрямлять спину: да, и верховный жрец нуждается в сочувствии и теплоте, и ничего тут не поделаешь.

Гостомысл понимал это и не скупился для дорогого друга своего сына на обильные ласковые речи, одновременно дав понять христианским миссионерам, что более им пока здесь делать нечего...

 

ПРАВДА ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ

А между тем жизнь варягов на земле северных словен шла своим чередом, и нужно было и далее жить этой жизнью. Нужно было собирать вести от малых князей, блюсти их бытие и строго следить за сбором дани. А полюдье — дело тонкое, с дубиной за данью не пойдешь, потому и потребовал Рюрик к себе своих военачальников и друида солнца, чтобы вместе составить устав дружинного сбора дани с населения. Гостомысла тоже в таком вопросе не обойдешь. Вот и собрались снова варязи-рароги со словенским главою разрешить некоторые спорные вопросы их совместного бытия. Глаголить много не стали, ненужных вопросов никто никому не задавал, душу князю лихим любопытством тоже не решались тревожить, так по-доброму, пожалуй, впервые за все это время и договорились обо всем.

Улыбнулся Рюрик, не веря, что так легко и просто обговорили они с Гостомыслом все спорные вопросы сбора дани. До сих пор в селениях у словен сохранились большие дома на несколько семей, а брать дань положено только с дома или с дыма, не заглядывая внутрь: сколь там голов греется у очага да питается из одного котелка — сие не важно. Рюрик не задирался, легко соглашался на простые доводы: ведь охраняют дом, жилище и землю, на которой оно стоит. А люди сами себя будут охранять от врага или же станут помогать варяжским дружинам, ежели нагрянет слишком большая вражья сила. Никогда одни варяги не защищают и не будут защищать словен. Словене с детства оружие в руках держат.

— У нас и стар и мал биться умеет, за себя постоит, — гордо проговорил Гостомысл и объяснил: — Только вот маловато нас остается. Все кичимся, деремся меж собой и никак миром жить не научимся. Вон снова в селении Волхова два соседа подрались, — как бы ненароком проговорил новгородский посадник и глянул исподлобья на великого князя. — Не слушаешь, Рюрик! — удивился Гостомысл и, погрозив ему шутливо пальцем, серьезно объявил: — А со вниманием бы отнестись-то надо ко словам моим. Пора начать и суд вершить над этими бедовыми головами! — заявил посадник и поведал суть ссоры волховчан. — Охотились в лесу на одного зверя два соседа, зрелых словенина, и не поделили добычу миром. Оба требуют себе ценную шкуру зверя. И рассердился первый на второго за корысть. Разодрались бедовые да поведали ссору сыновьям своим, и начались война промеж семьями. Второе лето длится война, и псе больше людей вовлекается в разбой. Мало того, что кого-то побьют, так ведь то быка уведут и заколют у соседа, лишь рога подбросят хозяину; то огород перетопчут, лишив урожая всю семью. И все это тайно делают, чтоб варязи-русы не узнали да суровый суд не совершили над бедовыми, — качая головой, завершил Гостомысл свой рассказ и посмотрел на Рюрика. — Ну как, будешь судити бедовых? — спросил он.

Рюрик хмурился, слушая рассказ про обиженного словенина, и распорядился, не посмотрев на Гостомысла:

— Мой мудрый Дагар! Разбери спор этих людей и накажи того, кто больше выгоды извлек из долгой ссоры. Суд будешь вершить при собрании всех самостоятельных хозяев Новгорода. А пока надо выделить питание для семьи пострадавшего словенина, — хмуро проговорил князь и спросил Гостомысла: — У крыльца, что ли, ждет обиженный-то?

Посадник удивился догадливости сына и под общий смех сознался:

— Ждеть бедовый у твоего крыльца...

Истец ушел довольный, неся в корзине вяленую рыбу, отварную конину, несколько десятков яиц да небольшой мешочек муки...

Дагар занялся поисками виновного не торопясь. Взял в помощь несколько дружинников из своей тысячи и объяснил им, как надо установить слежку. Дружинники погоревали немного: не хотелось ввязываться в ссору словен, но делать нечего — правду надо защищать, не то повсюду верх возьмут зло и жадность. Разделились варяги на группы, надели на себя крестьянские одежды, подрезали волосы и, став "словенами", ходили по селению и слушали вести о той и другой семье.

Целое лето присматривались дружинники к спорщикам и проведали следующее: виноват в ссоре тот, кто потребовал себе ценную шкуру при дележе. У того и сыновей — пятеро, и дела они свои справляют в три раза быстрей и оборотистей, чем первый, но всегда им всего Мало и всегда с кем-нибудь да задираются. Сыновья все взрослые, но в самостоятельные хозяева никак не выберутся. То для одного лошади не хватает, то для другого сохи нет — так и не получается свое отдельное хозяйство. Злит это их, мучает, а как достичь блага миром — не ведают. Вот и пускают в ход то кулаки здоровенные, то дубинки. На днях такую драку, напившись медовухи, устроили, что ратникам Дагара пришлось применять те способы защиты, которым обучал когда-то их Рюрик.

Раскидали драчунов в разные стороны, скрутили им руки и строго наказали молчать. Послали к старейшине села за подводой, погрузили всех и повезли в Новгород вместе с отцом, зачинщиком всех бед. Односельчане приоткрыли рты, когда узнали, что пришельцы-крестьяне оказались варягами-россами Рюрика, которые будут вершить суд над бедовой семьей. Чуть ли не всем селением хотели сразу повалить в город, но старейшина сказал, что о суде "дозорный известит особо, когда какой-то там Дагар во псом разберется сам". Односельчане покачали головами и стали обсуждать новость. Единства в суждении не было. Кто обвинял первого, кто второго, кто-то понимал, что виноваты оба: чегой-то им вздумалось одного зверя ловить? Неужто никто не догадался уступить!.. И так горел спор до тех пор, пока не приехал дозорный и не сказал:

— Завтра суд над семьей Ерошки.

И заторопились в путь все самостоятельные хозяева селения. Всем надо было знать, чего стоит Рюрикова правда.

В Новгороде же по поводу столь шумного события тоже суждений хватало, и всякий, кто мог думе верный ход определить, молвил недолго, но обстоятельно. А чаще всего глаголить начинали с одного, да кончали другим...

И вот на той же поляне, освещенной, как и в то памятное лето, когда нарекли Рюрика великим князем, четырьмя небольшими кострами, кто на шкурах, кто на бревнышках заседали самостоятельные хозяева Новгорода и селения Волхова, две семьи которого прославились на весь край своей жестокой ссорой.

В центре поляны стоял стол, за которым сидели Дагар и его два основных помощника. По правую сторону от стола стоял Ерошка с сыновьями, по левую сторону — истец Фока со своим старшим сыном.

Суд начал вести сам Рюрик.

Окинув хмурым взглядом собравшийся люд, он заговорил глухим хворым голосом:

— Второе лето идет молва от Волхова до Новгорода, что две семьи словенские лад потеряли во время охоты на куницу. Вы все ведаете, что потребовал один из них, а что другой, когда увидали, что их стрелы смертельно пронзили одного и того же быстрого зверька. Вы все ведаете, чем закончился их спор. Я дал наказ военачальнику меченосцев Дагару разобраться в войне соседей и наказать того, кто имел большую выгоду от долгой ссоры, и прекратить месть. Дагар разобрался в деле и нынче изречет свое решение. — Рюрик поклонился народу и отошел к столу, из-за которого тотчас же вышел знаменитый меченосец рарогов.

— Я буду спрошать спорщиков, а вы памятуйте их ответы, — сказал Дагар.

Народ закивал головами, а кое-кто проговорил:

— Верно! Во-во! Давай при нас!..

— Войдя в лес, помянули ли вы бога Белеса? — спросил Дагар сначала Ерошку, а затем Фоку.

— Да! Да! Да! — ответили оба, чем порадовали заседателей.

— Почему же вы оба в лесу не вспомнили его заветов: уступи добычу тому, кто больше в ней нуждается, либо оставь добычу на месте — бог Белее сам найдет, кому ее отдать? — жестко проговорил Дагар, оглядывая волховчан.

Ни тот, ни другой на это ничего не могли сказать.

— Вы не ведали про заветы бога Белеса? — угрюмо спросил Дагар.

— Ведали! — так же угрюмо отозвались спорщики.

— Но не последовали им, — нахмурившись, сделал вывод Дагар и объявил свое первое решение: — И за это оба заплатите по две гривны серебра в общинную казну вашего селения.

По рядам заседателей пронесся одобрительный гул.

— Далее! — воскликнул Дагар и поднял руку, восстанавливая тишину.— Почему вы оба разгласили ссору своим семьям? Разве не глаголет Лель своими заветами: потуши пожар гнева в себе сам и не оброни нигде его искру? — яро спросил он волховчан, оглядывая их.

— Глаголет! — хмуро пробубнили спорщики, ожидая суровой меры наказания. Заседатели затихли.

— За то, что не последовали заветам Леля, заплатите оба в общинную казну своего селения еще по три гривны серебра, — объявил знатный варяжский дружинник свое второе решение.

Заседатели на сей раз молча восприняли решение Дагара и, затаив дыхание, приготовились внимать самому страшному.

— Селянин Ерошка! — резко зазвенел голос варяга-меченосца. — Ты ведал, что у селянина Фоки только один взрослый сын и трое малых? — спросил Дагар зачинщика ссоры, презрительно окинув его быстрым взглядом.

— Ведал... — шепотом ответил еще минуту назад бравый Ерошка, но его услышали.

— И все твои пять сыновей, — спокойно спросил Дагар и, указывая на здоровых словен, повесивших свои буйные головы, презрительно добавил: — Постоянно задирались то с Фокой, то с его сыновьями, не оставляя в покое и малых. Так я глаголю или нет, селянин Ерошка? — грозно спросил Дагар волховчанина.

Ерошка заплакал.

Заседатели возмущенно зашумели.

— Я спрашиваю: понятно, селянин Ерошка? — громко спросил Дагар.

Ерошка заплакал еще сильней.

— Полно мокроту-то разводить! — закричали заседатели. — Ране бы слезы-то лил!

— Чаю, гривны жаль...

— Копил-копил, бедный, для сыновей, а тут все и отдать придется... — раздавались сочувственные возгласы односельчан.

Дагар поднял руку. Заседатели затихли.

— Селянин Ерошка, чьи руки первыми ударили в драке: твоих сыновей или Фоки?

— Ну да, Фошки! Где ему! Тако мы и дадим ему упредить! — не выдержал один из сыновей Ерошки.

Все возмущенно загудели, а кое-где послышался и смех:

— Выдал отца, дурья башка...

— Вот и выплачу все из твоих гривен! — рявкнул на прыткого буяна Ерошка. Все замахали руками:

— Хватит их спрошать!

— Хватит! Будя!

— Хватит! Довольно!..

— Видати, каков гусь! — кричали новгородцы.

— Оглашай решение, Дагар! — приказал Рюрик, вняв настроению заседателей.

Главный судья поднял руку, и воцарилась тишина.

— В долгой тяжкой ссоре виновны оба, — четко и внятно проговорил Дагар и сурово продолжил: — За это они и заплатят. Но в большей доле виноват селянин Ерошка, — провозгласил свое решение Дагар и продолжил: — И все его пять сыновей будут наказаны так: десять гривен серебра они внесут в казну своего селения, десять гривен отдадут семье Фоки за гибель урожая, двадцать гривен внесут в казну дружины Рюрика за то, что великий князь назначил по их делу суд и отвлек дружинников от ратных дел, — громко перечислял первый меченосец и оглядел притихших заседателей. — В случае же дальнейшей ссоры, ежели будет установлен единственный виновник, — медленно продолжал Дагар в напряженной тишине, — то зачинщика насильно переселим в холодные края, к дикому зверю поближе. А старейшина селения окажет помощь нам и проследит за выплатой серебра ответчиком, — завершил знатный меченосец свою правую речь и оглядел хмурым взглядом еще раз заседателей.

Все молчали.

— Верно ли свершил я суд? - спросил у заседателей немного погодя Дагар.

Мужчины-заседатели угрюмо оглядели варяжского меченосца, истца, ответчика с ватагой сыновей и громко, хором ответили:

— Да! Да! Да!

— Чтите заветы наших богов, ибо мудрость их всеобъемлюща и всегда поможет свершить верный поступок! — сказал на прощание Дагар и поклонился заседателям...

И пошла с тех пор молва, что правда Рюрика сильна, но дорога и заставляет блюсти себя и чтить богов с их заветами. И поутихли па время буйные головы; и не перечили больше сыновья отцам своим, и призадумались девицы о своеволии душ своих и неразборчивых умыкиваниях с сыновьями Ерошки под пушистыми ветвями ракитника. А другие юнцы призадумались: не пойти ли в дружину варяжскую? Вроде ожил князь, поход, глаголят, на север затевает: чудь заволочская, что к Камням ближе живет, что-то тревогу бьет. Кто-то там ее беспокоит, а она — Рюрика...

* * *

И ушел великий князь в свой последний поход. Надо выручать племя родственное. Надо отогнать врагов от земли чуди заволочской. Лето там короткое, и потому надо теплом и вернуться.

И кликнул Рюрик своих верных друзей.

И откликнулись на зов хворого предводителя все. Но все по-разному: кто с недоумением, кто с участием, а кто и с тревогой.

И вот уже объединенные дружины с онежским ополчением под предводительством Рюрика идут на север.

...А ветры дуют суровые, а дороги ведут в Камени дальние, но князь сидит твердо в седле своего верного коня и думу думает о судьбе своей. Первой думой в голове князя — коварный враг. С этой думой не расстается никогда. Не всегда, правда, князь ведает, как одолеть врага, но друзья верные с подмогой тут как тут. Дагар богат опытом фризового налета. Чуткий Гюрги силен в разведке. Храбрый Олаф несокрушим в защите. А смекалистые весяне знают все тайные тропы врагов. И разбил великий князь врагов коварных возле Камней Северных раз, и разбил другой...

Но думы... ай-яй-яй, какие думы в голову идут! Коль пленниц забрал, то надо самых красивых в наложницы отобрать... Князь улыбается: друзья вывели черноглазых, стройных, задиристо-пугливых мадьярок... Нет, крутит князь головой, в жены, говорит, ни одна не годится. Эфанда мне всех дороже! А вот в наложницы (смеется бедовый, будто и не хворый), возьму, говорит, всех! Князья малые удивляются, про себя напоминают да про новгородского владыку. Хмурится Рюрик. Вспоминает недавний разговор с Гостомыслом и почему-то вдруг темнеет душой. Отвернулся от девиц, нехотя поехал к войсковому старейшине посмотреть на добро, что отвоевал у врага, и дал наказ: часть его выделить для посадника... А душа все кипела и чего-то ждала...

Это было на обратном пути.

Рюрик с любопытством оглядывал незнакомый пейзаж и откровенно поражался всему, что впервые видел в этом легендарном краю. Давно сказывали ему жрецы, что первые жители Земли пришли отсюда, с этих холодных каменистых берегов, и обживали эти места люди необычайной красоты: высокие, сильные, с открытыми и красивыми лицами. Наверное, Дагар и его род пошли от этих первых людей, невольно подумал Рюрик и оглянулся на своего верного меченосца, могучей силе которого по-доброму завидовал всю свою жизнь. Но Дагар, увлеченный дикой прелестью окружающей природы, не обратил внимания на улыбающегося князя и только изумленно покачал головой, с интересом разглядывая огромные серые валуны.

— Смотри, какие валуны! Один из них, вот этот, похож на наш Камень Одина, ты вспоминаешь о нем? — спросил Дагар и увидел в ответ грустную улыбку на лице князя.

— Давай приложим руки на память о себе к этим камням, — вдруг предложил меченосец Рюрику и потянул коня за узду, останавливая его.

Они сошли с коней, приложили к валуну разгоряченные руки и вдруг почувствовали, что вовсе это не валун, а серая рассыпчатая земля, и при соприкосновении с ней форма ее тотчас же изменилась.

Дагар и Рюрик отпрянули от непонятной глыбы и застыли в изумлении.

— Так это не камни? — прошептал князь и еще раз потянулся к огромной куче земли, местами сохранявшей очертания валуна.

— Прямо-таки диво дивное, — поражение протянул Дагар и невольно потянулся посмотреть на валун с обратной стороны, желая и там прикоснуться к нему рукой. Гонимый любопытством, он обошел валун со всех сторон и убедился, что весь он состоит из какой-то странной земли. Внешне она напоминает холодный камень, но стоит до нее дотронуться рукой, как она рассыпалась, и рассыпалась не рыхлой землей, а осколками, похожими на камни, но и они в свою очередь при прикосновении к ним легко распадались на множество мельчайших крупинок. Дагар тщательно растер эти крупинки в своих больших ладонях, затем понюхал их и даже лизнул.

— Вкусно? — засмеялся Рюрик.

— Странная земля, — удивленно ответил Дагар, улыбаясь, и заметил: — Мой дед был когда-то в этих краях и сказывал мне об этих сказочных валунах. Я не верил его россказням, смеялся над ним, а теперь вот придется смеяться над самим собой.

— А почему ты решил, что они сказочные? — удивился в свою очередь Рюрик.

— Да мой дед говорил, что после прикосновения к этим валунам он вылечил свои руки от ран и долгие годы не болел никакими болезнями. Может, попробуешь, натрешь себе грудь, а я помогу тебе спину натереть этой чудесной землей?

Рюрик грустно улыбнулся. Дружина далеко, на привале у озера, — ничего не увидит. Не засмеет. Ведь у них, рарогов, в особой вере всегда были вода и небо. Иначе зачем красить волосы в синий цвет? А тут — чудодейственная земля. Он в нерешительности потоптался возле коня, несмело глянул в лицо Дагара, а затем все же завернул за валун. Там, за валуном, его никто не увидит. Дагар понял его и остался стоять на густом, ярком зеленом мху возле тропы, протоптанной редкими путниками. Он любовался на могучие сосны, как гигантские свечи стоящие меж каменьев; на густо-зеленые мхи и лишайники, полянами окружавшие сказочные ели с широкими разлапистыми ветвями; на березы с корявыми, изогнутыми во все стороны света белыми стволами. Казалось, эти корчившиеся березы о чем-то вещали витязю, но Дагар не понимал их языка. "Вот ежели бы Руцина увидела их",— подумал могучий меченосец и вздрогнул: ему показалось, что там, за валуном, что-то произошло с его князем. Бросив поводья, он метнулся за валун и не ошибся.

Лежа голой спиной на рыхлой земле, смертельно бледный Рюрик уставился широко раскрытыми глазами в одну точку.

— Что случилось? —с ужасом спросил Дагар, сознавая, что Рюрик вряд ли его слышит.

Да, Рюрик действительно не слышал голоса меченосца правой руки, но в его ушах звенел чужой и до боли обидный голос. Этот голос исходил от какого-то странного, но такого знакомого ему уже человека, виденного как-то во сне. И было это так давно, там, в Рароге... Но он точно помнит, что это уже было... Было это видение! Но только тогда ему показалось, что он спал... А сейчас?.. "Вот Дагар: он взволнованно трогает меня за плечо, тревожно заглядывает в глаза... Нет, это явь!.. А где же тот? С черноволосой головой?.. Куда он делся?.. И кто он?.. Он сказал, что скоро я увижу своего отца... Как я могу его увидеть, ежели его сожгли? И еще... он сказал, что сначала... я потеряю... самое дорогое в моей жизни... Эфанду?.. Но почему?! Почему я должен ее потерять? И откуда он это знает? Не мечись передо мной, Дагар! Да, я здоров... Я видел... Кого? Я не знаю... Нет, не кудесника... Я кричал? Что? "Почему?" Да, почему именно Эфанду я должен буду потерять? Так кого же я видел? Не знаю, Дагар... Его лицо было странным: грустное, чужое, но какая сила исходила от него... Бог?! Но какой? Христос?! Зачем я ему нужен?" — хмуро рассуждал Рюрик и отрицательно качал головой.

— Ты должен был давно принять на веру его учение, — тихо, но убежденно посоветовал Дагар, помогая Рюрику одеться. — Ведь не случайно же столько народов уже поклоняется ему! — грустно воскликнул знатный меченосец.

— Твоими устами... Руцина глаголет, — едва слышно возразил Дагару Рюрик и, не отряхая рук от земли, пошел к своему коню...

Всю дорогу к озеру князь хмуро молчал и пытался сам определить вехи своей дальнейшей судьбы.

"Неужели в учении Христа есть что-то такое, чего не ведают наши жрецы?.. — спрашивал себя князь и сам себе отвечал: — Они же ведают все, что связывает нас, людей, с нашей природой, и ни разу не ошиблись в своих предсказаниях! "Дух жизни искру жизни раздувал, чтобы огонь души не угасал", — так любил объяснять Бэрин силу Святовита нам, рарогам, и мы чуем эту силу. А сколько среди нас, людей, похожих своими проявлениями на характеры деревьев! Вон Дагар! Он родился в тот месяц, когда мощные дубы набирали соки из земли и солнечного света с неба. Это за неделю до конца первого месяца весны. А я родился на следующий день, и природа наградила меня совсем другим характером. В эту неделю, как правило, сил набирается орешник. И, как орешник, я часто слаб, но умею быть и сильным — а в итоге я всегда разный. Так разве, получив такое наследство от Святовита, можно его исправить верой в учение Христа?.. Померить силой богов?.. Это уже пытался сделать наш достославный Верцин, но я так и не знаю, с верой в каких богов он ушел в другую жизнь... Но я сознательно ухожу от Христа! И... его ли я видел сегодня?.. Как странно он протянул ко мне руку, но не подошел... Так он чужой для меня, или я чужой для него?.. Что я должен понять из этой встречи? Что?.. Что Бог — един для всех?.. А как же наши Святовит, Перун, Радогост, Сварог? Их нет? Столько лет были, помогали нам, а теперь их не должно быть?.. Кто это сказал?! Ты изумил меня, Христос, если это был ты, но... я не могу поверить, что все: и землю, и небо, и солнце, и воду, и все, что растет, и все, что живет, — создал ты один? Прости мне мой грех, но я не верю!.." Рюрик глубоко вздохнул, поглядел на небо и ласково погладил по гриве коня...

* * *

Теплым ярким осенним днем Новгород ликовал. Все жители вышли встречать дружину, вернувшуюся с долгожданной шумной победой, и с полудня толпились у северных ворот города.

На особом деревянном помосте, среди толпы встречающих бояр, стоял Гостомысл, возбужденный и заметно горделивый. Рядом — Власко, будто ведая, чем кончится этот памятный день, не сводил глаз со своего знаменитого, но такого беспокойного нынче отца. Вышата, Домослав, Полюда, Мстислав и Золотоноша, не скрывая довольства, оглядывались по сторонам и говорили друг другу:

— Мы знали! Да, да, ведали! Давно надо было его великим князем наречь! Сразу бы толк в охранных делах был! — Они кланялись купцам, знатным боярам, без конца улыбались и оживленно глаголили друг с другом.

Новгородские мужи-ремесленники с уважением поглядывали на помост, на оживленных знатнейших людей края и с нетерпением ожидали появления объединенной дружины.

И вот настал момент: закричали глашатаи, заиграли рожки, задвигалась взбудораженная толпа.

— Идут! Едут! — заорали мальчишки, снимая колпаки с голов и бросая их вверх.

— Полоненных ведут! — крикнули глащатаи.

— А телег-то сколь! Добра-то! — гудели купцы.

— Ба! Девиц-то, девиц-то! Ну; князья не зря во поход сходили! — довольные, восклицали ремесленники и потирали руки, с любопытством оглядываясь на высоко стоявших бояр.

Гостомысл, слушая возгласы горожан, небрежно осматривал понурые, бледные лица пленных, идущих вдоль северной улицы Новгорода мрачной и злой гурьбой; довольным взором окинул он вереницу повозок, везущих захваченное добро, и с сильно бьющимся сердцем ждал появления Рюрика. Он улыбался, оживленно жестикулировал, хватал за рукав Власку. Пытаясь отвести проницательный взгляд сына от себя, указывал ему на народ и пленников; порой это ему удавалось, но через какое-то время новгородский владыка вновь ощущал похолодевшей спиной пронзительное внимание к себе своего наследника.

"А-а! Все равно! Пусть видит! Многие лета молчал..." — подумал посадник и напрягся: в центре улицы появились первые четыре всадника, в одном из которых он безошибочно узнал Рюрика.

— Едет! — прошептал Гостомысл и схватился за грудь. Где-то там, внутри, жгло, ломило и кололо. В глазах на мгновение все потемнело. Он взмахнул рукой и грузно покачнулся. — Жив! — произнес посадник одними губами и беспомощно опустился на скамью.

Власко схватил отца за меховые полы перегибы и жестко приказал:

— Терпи! Твой любимый... князь возвращается из похода, а ты валишься на спину!

Домослав, давно беспокойно наблюдавший за посадником и его законным сыном, поспешил на помощь Власку. Подхватил под мышки посадника и, придерживая его на скамье одной рукой, другой поманил к себе Власко и зло прошептал ему на ухо:

— Никто боле не должон знать, кем доводится Рюрик твоему отцу. Ты... понял это нонче и молчи! — угрожающе посоветовал он знаменитому богатырю.

Кровь прилила к лицу Власка.

— Вы... все заодно?! — прохрипел он в лицо знатного боярина. — Против меня?! — прошептал Власко и угрожающе протянул руку к вороту Домославовой перегибы.

— Не играл бы во свое время княжьим-то шеломом! — увернувшись от злого рывка Власко, спокойно напомнил ему Домослав.

— Я думал... — перебил его Власко и тут же замолчал: он думал, что княжий шлем всегда будет под рукой: захотел — надел, не по нраву — снял... Он отстранился от Домослава, отца и замолчал.

В это время четыре всадника поравнялись с почетным помостом.

Власко тяжело выпрямил спину.

Домослав с трудом приподнял Гостомысла, и оба старика с видимой надменностью уставились на варяжских полководцев.

Власко не захотел вглядываться в лица победителей и угрюмо смотрел мимо них.

Рюрик осадил коня. Еще при въезде в город его дивила эта неожиданная парадность встречи. И сейчас, когда он увидел деревянный помост в центре улицы, а на нем всю новгородскую и союзную знать словенских племен, их настороженно застывшие лица, он не сразу понял, что все это значит.

Волновались все. И заметнее всех — старик Гостомысл. Обернувшись в сторону Домослава и Золотоноши, затем в сторону Власка и уловив его ярость, но, не ответив на нее и жестом, он слабым хриплым голосом проговорил:

— Да восславим князя великого, Рюрика Новгородского, за победу над северным врагом!

Рюрик не поверил своим ушам.

Дагар, Олаф, Кьят и Гюрги заскрежетали шлемами, покосившись на своего князя.

Вся процессия дружинников затихла.

— Три месяца тяжело билась дружина великого князя Рюрика с врагом то в Камнях высоких, то в снегах холодных! — чуть окрепшим, но все таким же взволнованным голосом продолжал Гостомысл, взяв при этом Власку за руку и сжав ее, насколько хватило сил.

Власко удивился, хмуро покосился на отца, но руки не вырвал.

— Так прими, великий князь, в дар от Новгорода за доблесть, за расширение земель наших, соболиную сустугу, и да хранит бог Святовит твое дорогое здоровье! — хрипло прокричал Гостомысл.

По рядам встречавших и прибывших пронесся одобрительный гул.

Рюрик понял наконец все. Впервые здесь, у словен, ему не надо защищаться. Впервые надо принять славу и благодарность. Он слез с коня. Взволнованно одернул кольчугу, по привычке подтянул подлокотники и медленным тяжелым шагом направился к помосту.

Народ загудел, закричал:

— Слава великому князю Новгорода!

— Храни его, Святовит!

— Молодцы, варяженьки!

Рюрик преодолел крутую лестницу и подошел к Гостомыслу.

Бояре расступились перед ним, улыбаясь, но ревниво наблюдали за каждым жестом обоих правителей.

И Гостомысл протянул дрожащие руки навстречу великому князю.

— Славлю тебя за храбрость и победу, сын мой, — тихо и проникновенно проговорил он, глядя в пытливые глаза варяга, и все увидели, как по полному, но уже старому, а некогда такому горделивому и столь хитрому лицу новгородского посадника полились неудержимые слезы.

Улыбки слетели с лиц бояр, и все уставились на Власку. В который раз они слышат из уст посадника это непонятно-ласковое "сын мой", но не по отношению к законному сыну, а по отношению к варягу. Что это:

оговорка... или?.. Власко рванулся в сторону отца, но ему тут же преградил дорогу Полюда.

Рюрик вгляделся в лицо Гостомысла, в ласковый взор его заплаканных глаз, в трепетные старческие руки, держащие драгоценную сустугу, и невольно прошептал:

— Благодарю, отец! — Он наклонился к новгородскому владыке и ощутил на своем лице его мокрые губы.

—Ты достоин этой награды! — прошептал опять Гостомысл, не замечая своих слез, и бережно вложил в руки Рюрика знатную одежду.

Великий князь низко поклонился посаднику, затем так же низко поклонился и боярам и опять обратил внимание на затаенность и настороженность их поз и лиц.

Власка не видно из-за Полюды. Домослав тесно прижался к Золотоноше и Полюде. Мстислав сделал шаг в направлении к знатному кривичу Лешку и тем самым дал понять варяжскому князю: немедленно спускайся вниз.

Рюрик поклонился Мстиславу и быстро покинул помост.

Народ шумел, кричал, бросал цветы на дорогу, а кто-то даже попытался надеть на голову Рюрика можжевеловый венок.

Князь неловко отмахнулся.

Человек не понял, в чем дело, подобрал венок и опять надел его на шлем князю.

Рюрик перестал сопротивляться. Молча сел на коня, перекинув через круп соболиную сустугу. На вопрос Дагара: "Что случилось?" — едва слышно бросил: "Потом!" — и молча тронул коня.

Вплоть до самого конца Северной улицы дружина Рюрика ехала медленно и торжественно, под ликующие возгласы толпы. Словенки, разодетые в нарядные сарафаны, пели в честь варягов заславные песни и водили хороводы, осыпая березовыми листьями победителей, явно не желая отпускать от себя видных мужчин.

Но вот Северная улица закончилась узкими столами заставленными бочонками с настойками, едой и деревянными резными кубками. Раздалась веселая команда, и дружинники шумной гурьбой окружили эти столы.

— За великого князя Северной Руси! — воскликнул вдруг кто-то громким голосом, и Рюрику подали большой кубок с вином.

Князь оглянулся на глашатая и узнал в нем молодого боярина, надевавшего на его голову можжевеловый венок.

— Может, назовешь себя, красный молодец? — обратился к нему Рюрик, принимая кубок и думая: "А надо ли пить-то?" — и вгляделся в лицо глашатая. Лицо боярина—открытое, улыбающееся, приятное. Рюрик не мог сдержаться и улыбнулся человеку.

— Домославич я, — ответил тот и бодро предложил: — Пей, наша брусничная только во здоровье идет! Яд мы в ее не пущаем, — все так же, улыбаясь, проговорил сын Домослава и первым осушил кубок.

— Дагар! Выпьем за победу! — весело обратился Рюрик к другу, слегка покраснев.

— Выпьем! — охотно согласился меченосец и приподнял кубок.

Все полководцы шумно присоединились к великому князю и дружно осушили кубки.

Закусывая, Рюрик заметил, как к Домославичу подошел высокий, тоже, видно, знатный, молодой словенский боярин и что-то шепнул ему на ухо.

Тот поставил кубок, обернулся к Рюрику и тихо обронил:

— Гостомысл... только что... умер...

Рюрик поперхнулся и бросил кубок на землю.

На торговой площади все замерло.

 

НЕУЖЕЛИ КОНЕЦ

Не хватало только болезни Эфанды! Все было у Рюрика, все он пережил; переломил себя, отстоял своего Святовита, примирил с собой Власка после смерти Гостомысла, заставил Бэрина снова творить молитвы, и вот новая напасть. Так теперь что за испытание послал ему Святовит? За что? Он ломал голову над заветами богов и ни в чем не находил оправдания их гнева на Эфанду. Она и мухи не обидела за всю жизнь! Так за что же ее? За что-о!..

Второй месяц Рюрик не отходил от ее одра. Жар не проходил. Бредит все так же часто. Слабеет на глазах...

И надо же было случиться грозе в то летнее утро, когда она с трехлетним Ингварем гуляла по лесу и собирала со своей служанкой целебные травы...

Она верила, что все травы надо собирать только до полудня, пока луна-проказница не в полном сиянии и когда солнце облачками накрыто. А оказалось, не облачка, а огромные серые тучи нависли над лесом и разразились грозовым дождем... Эфанда схватила сына и накрыла его своим убрусом. Но дождь лил как из недра, и она, сняв с себя верхнюю кофточку, накинула еще н ее на маленького сына. Стоя под огромной елью, Эфанда решила, что дождь быстро пройдет и они со служанкой как-нибудь доберутся до города по солнышку. Но не тут-то было.

Неожиданно подул холодный ветер, и полил занудливый холодный дождь. Ветки ели отяжелели и пропускали ливень на несчастных женщин с плачущим ребенком на руках.

— Пошли домой! — решилась Эфанда, окинув небо хмурым взглядом.

Служанка выхватила у нее Ингваря, накрыла его еще и своим убрусом и, бросив корзину с травами, чавкая по лужам лаптями, не разбирая дороги, побежала к городу.

— Батюшки, а сама-то как? Княгиня, сама-то, глаголю, как? — боязливо спрашивала себя служанка и оборачивалась постоянно на княгиню, но Эфа ила ничего ей не отвечала. Пытаясь прикрыть от дождя рукой грудь, она молча спешила за служанкой.

—Идешь? — спрашивала, иногда оборачиваясь к ней, словенка.

— Иду, — хмуро отвечала Эфанда. — Лишь бы сын не намок! — твердила она беспрестанно, глядя на огромные лужи холодной дождевой воды, обойти которые было уже нельзя.

— Он-то теплый! А вот ты-то вся ледяная небось, — со страхом восклицала молодая словенка. Она оглянулась на княгиню и ахнула: младшая жена великого князя шла по щиколотки в грязной воде; маленькие кожаные тапочки промокли и грозили вот-вот расползтись. — Батюшки-святы, — испугалась добрая словенка, — ведь промерзнет вся. И помочь нечем...

Эфанда не возражала: она действительно была вся ледяная, и путь еще был далек... "Боги жестоки! — хмуро думала она, шлепая по вязкой грязи. — Почему они не подсказали мне, что погода изменится? Почему они не посоветовали взять с собой еще служанок?.." Княгиня посмотрела на небо и застыла в ужасе: низкие темные тучи густо заволокли весь небосклон и грозили остаться на нем навечно...

* * *

Второй месяц ни горячие отвары, ни меховые покрывала, ни натирания углем—ничто не помогало. Рюрик смотрел на закрытые очи любимой жены и молил всех богов вернуть ей здоровье. Он отдал в жертву Велесу своего лучшего быка! В жертву Святовиту принес трех рабов — привязал их у столба ладейными веревками:

по норманнской легенде здоровье убитого человека должно перейти в тело и душу хворого. В жертву Лелю князь зарубил самых бойких пятерых петухов... А верховный жрец рарогов творил без устали одну молитву за другой то языческим богам, то христианскому.

Но ни один бог не откликнулся ни на зов жреца, ни на зов великого князя. Ни один бог не смилостивился.

Ранним осенним утром Эфанда умерла.

— Это — конец! — хмуро решил Рюрик, разговаривая сам с собой. — Конец! — зловеще шептал он себе. — Конец? — ядовито спрашивал он себя и хрипло убеждал: — От меня ушли все! Мать! Отец! Олег! Сигур! Триар! Гостомысл!.. Унжа!—закричал он, затем застонал и встал на колени перед одром Эфанды. — Ты родила прекраснейшую из женщин!.. Зачем ты ее забрала к себе?.. Зачем?.. Я же умру без нее... — жалобно бормотал он, сидя на полу и поглаживая руками бездыханное тело жены. — Неужели... конец?! — растерянно и страшным шепотом спрашивал Рюрик себя, рыдал и не подпускал никого к трупу Эфанды целых два дня.

На третье утро, черный от бессонных и бредовых ночей, Рюрик приказал обмыть тело жены и похоронить по всем обычаям своего родного племени...

Тело Эфанды, одетое в богатые одежды великой княгини, возлежало на крутых носилках и было доступно для обозрения каждому.

Люди прощались с прекрасной женщиной, которой завидовали, которой любовались, но которую не понимали. Таких кротких и терпеливых они еще не встречали. Откуда в ней это было — дивились они, не ведая заветов ее родителей...

"Неужели такие боле нужны богам, чем мы?.. Так они ее и позвали ко собе?!" — вопрошали они друг друга шепотом.

Рюрик знал, откуда в ней все это было, но теперь это не имело никакого значения. Она ушла в мир холода и мрака. И голова ее уже сейчас положена в сторону северной владыки Бабы-Яги22. Так принято у старых рарогов. "И так... положат и меня!" — убедительно прошептал он, будто ведал, что это произойдет очень скоро...
_____________________
22 Баба-Яга (слав.) – богиня смерти у славян.

 

Он видел, как простился с его женин последний житель города, и настала пора отнести тело Эфанды к костру, но ноги не двигались и руки не могли оторваться от носилок с любимой...

— Пора... — глухо прошептал Дагар, подхватив князя под руки, и отстранил его от черных носилок. Рюрик рванулся назад, но друзья крепко удерживали его.

Военачальники подняли носилки и медленно понесли их через двор княжеского дома в северном направлении. Толпа воинов и горожан расступилась и пропустила траурное шествие вперед. За носилками следовали князь, Олаф, Дагар, Кьят, Гюрги, Руцина, Хетта, Рюриковна, Гостомыслица, поникшие, с заплаканными лицами, искренне горевавшие по рано усопшей молодой княгине...

Рюрик жадно и с ненавистью смотрел па все, что должно было вот-вот уничтожить его любимую.

Вот Ромульд несет факел, от которого загорится огромный костер и превратит в пепел тело Эфапды, его Эфанды!.. А вот и кладка бревен для костра... А вот и Бэрин!.. "Ненавижу все его слова! Ненавижу все его дела!.." — зло думал Рюрик, не поднимая глаз.

Процессия медленно приближалась к костровой ритуальной поляне.

Рюрик едва переставлял одеревеневшие ноги и представлял, как он схватит факел у Ромульда и расшвыряет весь костер. Он не даст ей сгореть!.. Но глухо ступали по дороге ноги Ромульда, гулко разносил ветер шум мерных шагов дружинников, и сил не хватило дотянуться до Ромульда. Он рванулся вперед, но руки свела непонятная острая боль, и, глухо застонав, Рюрик упал на землю.

Процессия немедленно остановилась, и Олаф распорядился уложить князя на другие носилки, незаметно, но заботливо прихваченные для больного великого князя...

Как загорелся костер, Рюрик не видел. Он очнулся, когда вокруг пепелища люди набросали уже курган, а возле его носилок сидел с низко опущенной головой брат покойной жены. Кто-то произносил слова: "Тризна на, вдовец...", но он не воспринимал их. Только одно слово острием копья вошло в его сердце, смертельно ранило и растеклось ядовитой жидкостью по всему телу: "Сирота! Сирота! Си-ро-та!.."

Весь последующий месяц преданные друзья великого князя не покидали его ни на минуту. Он был немощным, как больной ребенок, и, как малый ребенок, непослушен. Руки и ноги не подчинялись князю; тело, словно завернутое в колючие одежды, на любое движение отвечало жгучей болью. Голова была тяжелой, а в ушах слышался постоянный гул.

Глаза, обведенные черными кругами недуга, видели все. Душа терзалась беспомощностью, а уста не могли произнести ни звука. Его насильно лечили травами, тихими нашептываниями волхвов, мирными беседами о благих делах дружинников, но он не внимал ничему. Он чуял, что должен улыбнуться хоть кому-нибудь за доброту, но лицо сковала гримаса ужаса и безысходности, и он молчал.

Ни Руцина, ни Хетта не смели вступать в покои бывшего мужа. Всем своим существом они понимали, что не смогут ни на мгновение заменить ему Эфанду; ходили хмурые, настороженные, готовые в любую минуту принять роковой удар судьбы...

Только на шестой месяц тяжелой болезни, под самый конец жизни, собрав остатки сил, Рюрик попросил своих друзей выслушать его последний наказ...

В горестной одрине горели свечи, вызывая недоумение живой игрой пламени.

Рюрик лежал на высоких меховых подстилках, словно восковое изображение старца. Возле его изголовья стоял поникший, убитый горем верховный жрец племени и, не смущаясь, плакал, как плачут люди, теряя свою последнюю опору.

— Я завещал все дела мои, — чуть слышно начал князь, — Олафу, брату моей жены и дяде сына моего Ингваря.

Военачальники склонили головы в знак признания самого главного завета.

— Пусть в Изборске сидит, как и прежде, Вальдс, а в Пскове.. сядет Гюрги. — Рюрик попробовал отыскать среди присутствующих Власка, но... не смог. — Ромульд, мой преданный Ромульд пусть займет Ладогу... нашу Ладогу, — хрипло, еле слышно проговорил Рюрик.

Ромульд наклонился над князем и тихо ответил:

— Вечно буду хранить дар твой, великий князь.

— Я знаю! — воскликнул Рюрик печально и добавил: — Я... верю вам всем... В Белоозере пусть сидит... Фэнт, а... ты, Олаф, занимай Новгород. Дагар, ты... — Но знаменитый меченосец не дал договорить князю.

— Я буду верен Олафу, князь, и не тревожься обо мне, — твердо заявил он. — Я стар для малого князя, — оправдываясь, мягко добавил верный друг.

— Дагар!.. Ты всегда согревал мне душу!.. — искренне сознался великий князь и медленно закрыл повлажневшие глаза.

Все стихли. Рюрик не шевелился. Устало закрыл глаза и ждал последнего прилива сил.

— Олаф! — шепотом позвал великий князь. — Ты внял моим делам? — спросил он своего родственника.

— Да, Рюрик, — неуверенно отозвался молодой наследник.

— Нет, ты не внял! — понял его великий князь и жестом потребовал, чтобы Олаф нагнулся поближе к нему.

— Не бойся бояр словенских, они ведь тоже потомки вождей! — назидательно прошептал ему на ухо Рюрик, пытаясь поднять для убедительности правую руку, которая давно не слушалась его. Но дикая боль неожиданно пронзила все тело, и князь впал в забытье. Олаф испуганно отпрянул от Рюрика. Военачальники застыли, боясь худшего. Дагар бросился к князю и робко дотронулся до его желтой морщинистой руки. Теплая! И где-то совсем рядом влажные пальцы ощутили едва заметно пульсировавшую вену. Дагар облегченно вздохнул.

— Олаф! — послышалось немного погодя, и тот напряженно вытянул шею.

— Да, Рюрик... я здесь, — не зная, что сказать, молвил растерянно Олаф и подошел еще ближе к умирающему князю.

— Разбойников из Киева пореши сам, — с трудом проговорил Рюрик и тихо наказал: — И... руби крепости... по примеру моему и дале. — Мучительно цепляясь за последние минуты жизни, он хриплым голосом изрек; — И будь опекуном Ингварю! — После этих слов Рюрик открыл глаза и болезненно всмотрелся в лицо Олафа. — Передай всю мудрость отцов и дедов наших — ему, — проговорил он будто бы тверже. Но воздуха не хватило, и он начал хрипеть: — И... власть князя великого тоже... — уже едва внятно проговорил Рюрик и пошевелил рукой.

Все поняли: великий князь указывает на древнюю серебряную цепь с изображением сокола на центральной овальной бляшке — и перевели вопрошающие взгляды на Олафа.

— Я сохраню наследственную цепь до совершеннолетия Ингваря, — горячо заверил Рюрика бывший вождь рарогов взволнованным голосом и приложил правую руку к груди в знак клятвенного обещания.

Военачальники перевели дух: это же сын их вечно почитаемого Верцина! Как можно усомниться в нем! Дух мудрости отца обязательно должен проявиться и в сыне!

— А головы больше не руби! — вдруг услышали дружинники и остолбенели: неужели князь бредит?

— Я... о Вадиме, — глухо пояснил Рюрик, — кровь зря не лей... Береги людские жизни... — Он, видимо, хотел что-то еще изречь, но смерть беспощадно оборвала его на полувздохе и забрала в свое холодное царство тьмы.

Олаф беспомощно всплеснул руками.

Дагар опустился на колени перед усопшим и низко склонил голову.

Ромульд схватился за шею: тяжелый ком подкатил к его горлу и перехватил дыхание.

Гюрги застонал и, шатаясь, вышел из одрины.

Вальдс и Фэнт, бледные, обескураженные, с непонятным чувством взирали на ату странную маску смерти, покрывшую некогда суровое лицо их великого князя, и никак не могли принять ее на веру.

— Не может быть! — прошептал Вальдс, но Фэнт ему ничего не ответил: он чуял, что слова здесь совсем не нужны...

1972—1992 гг.
г. Нижний Новгород


Назад


Design by Heathen
© 2000 HW